Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Старая песня о «русской угрозе», которую я по истории своего времени знал наизусть, начинала звучать и здесь. Только теперь я был непосредственным участником событий, и от моих действий, зависело, какой будет эта песня — победным гимном или реквиемом.

— Они там тайный альянс сколачивают, барон, — продолжал Брюс, понизив голос до шепота, хотя в кабинете, кроме нас, никого. — Пока это все больше подковерные игры, обмен посланниками, прощупывание почвы. Но цель-то ясна как божий день: не дать России слишком сильно подняться.

Задушить нас в зародыше, пока мы не превратились в настоящего европейского титана. И главный инструмент у них, наш старый «друг» Карл Шведский. Его сейчас пытаются набить деньгами, оружием, подначивают продолжать войну, обещают всяческую поддержку. Лишь бы он и дальше связывал наши силы, опустошал казну, не давал Петру Алексеевичу нормально заняться внутренними реформами. А ведь с момента победа под Нарвой, шведы по-быстрому заключили мир с ляхами и метнулись перебрасывать войска на восток.

Как раз ты начал буйную деятельность.

Я хмуро слушал Брюса. Эта проблемка — столкнуться с коалицией европейских держав, пусть даже негласной, пусть даже действующей чужими руками. Это игра совершенно другого уровня, где на кону стояло само существование России как независимого, сильного государства. Мои пушки, фузеи, бездымный порох — все померкнет, если за спиной у Карла встанут денежные мешки Лондона и Амстердама, их верфи и мануфактуры.

Тайная дипломатическая игра, которую вели Брюс и его люди, становилась все напряженнее.

Шифрованные депеши летели во все концы, агенты рисковали шкурой, добывая по крупицам информацию, пытаясь раскусить замыслы противников, предугадать их следующие ходы. Россия оказывалась в кольце, которое медленно, но верно сжималось.

Однажды, это было уже поздним летом, Брюс вызвал меня к себе срочно, посреди ночи. Такое случалось крайне редко. В его кабинете горела всего одна свеча, отчего и без того мрачное помещение казалось еще более зловещим.

Сам Яков Вилимович сидел за столом, сгорбившись над каким-то документом, и его лицо в слабом свете свечи выглядело так, будто его высекли из камня."

"— Вот, полковник, полюбуйся, — он протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, корявым почерком. — Только что доставили. Депеша английского лазутчика в Стокгольме своему начальству в Лондон. Нашим ребятам удалось умыкнуть копию, пока оригинал лежал на столе у одного весьма продажного шведского чиновника.

Я взял лист.