Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу читать онлайн

Каждый раз, как мне на мою голову сваливается неожиданная неприятность, я стараюсь думать о том, что «это» не может быть хуже «того», что я пережила в том возрасте, когда учила солецизмы и латинские глаголы. Я думаю, что, выбравшись из крысиной норы, мне удалось сложить о себе неплохое мнение, и я говорила себе: «Ты была смелой, ты сопротивлялась, ты сказала себе: „Надо держать удар, и это стоит того, чтобы жить, и ты все-таки выжила“».

Каждый день тогда была надежда, чтобы быть там живой и на следующий день. Конечно, это испытание ожесточило меня.

Некоторые думают, что это плохо, но я предпочитаю думать, что это хорошо, и воспринимать жизнь с шуткой. Я даже усвоила некую форму черного юмора, который шокирует многих людей, но мне позволяет смеяться над некоторыми ужасами и даже над «самым извращенным психопатом Бельгии». Я не хочу сдаваться и держу это пари сама с собой вот уже восемь лет. Я думаю, что надо преодолеть себя, чтобы придать смысл жизни и, главное, не упустить момент, чтобы это сделать. А если бы я была угнетена и подавлена в двенадцать лет, вырвавшись из его когтей, я бы упустила этот решающий момент. В двадцать лет я ждала процесса — еще одного решительного момента.

Я хотела встречи лицом к лицу, в которой мне отказали в двенадцать лет.

9. «ПРОКЛЯТЫЙ Д»

Мэтр Ривьер встречался со мной дважды, когда мне было двенадцать лет. Но я об этом уже не помнила.

Я также не знала, что до этого он добровольно участвовал в розыске, причем ему даже не было поручено ведение этого дела, и не без основания.

Он предложил жандармам патрулировать на собственном мотоцикле транспортные развязки скоростных автотрасс рядом с домом, чтобы наблюдать за укромными пустынными участками вдоль дороги, где часто находили прибежище наркоманы и маргиналы. Когда я достигла совершеннолетия, в восемнадцать лет, он пригласил меня в свой кабинет для подтверждения своего мандата. Теперь я сама могла принимать решение, следовать ли мне и дальше линии, которую ему рекомендовали мои родители: никакой прессы, самое строгое соблюдение тайны моей частной жизни. Для меня это было очевидным. Я больше не была ребенком. Отныне он обращался непосредственно ко мне и держал меня в курсе всего расследования, чего до сих пор не было. Мне случалось проявлять нетерпение, когда мои родители возвращались из его кабинета, но не сообщали мне подробностей. На мой взгляд, я была первая, кого это касалось.

Я не очень-то была в курсе того, как продвигалось следствие.