Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Инна Ильинична, сотни раз уже проходившая через это, когда выпускники детдома не желали возвращаться домой, отметала любой наш вариант. Ну, не из вредности или еще что… просто она знала систему и опыт у нее был… Там вообще херня полная случилась. В институт Маринка поступила, вроде место в общаге обещали, у нее приоритет как у детдомовской, потом какая-то херня с баллами, типа ошибочно насчитали и отказ в поступлении, видно кому-то сильно на бюджет надо было, а волна вступительных уже прошла и… И Маринка смирилась.

Приняла факт, что единственное место, куда она сможет вернуться это ее дом. Клятвенно обещала мне, что найдет работу, начнет откладывать деньги и к моему выпуску у нее будет жилплощадь, пусть и съемная, но отдельная от этих… Говорила какие-то глупости, что я смогу у нее пожить, пока себе квартиру буду выбивать… Перед ее выпуском я пробовала с ней поговорить, а она отмахивалась… Блядь, ну куда вот она собиралась… ну куда, сука… — Я прикрыла ладонью глаза, стискивая зубы и подавляя истерику.

Он уже протянул ко мне руку, но я снова отрицательно помотала головой, почти полностью взяв себя под контроль. — А спустя два месяца ее нашли повешенной на кухне дома родителей. Тогда мне казалось, что это самое страшное, но потом я случайно подслушала разговор психолога и директора, где они говорили, что как ни старайся, а девяносто процентов детдомовцев не имеют нормальной жизни. Либо обрекают себя и своих детей на повтор, либо так же как Маринка… Я тогда… я умоляла Инну Ильиничну взять меня туда, на похороны… Блядь, Эмин, не столько потому что проводить, сколь потому что… я хотела ее тело увидеть… что целое…

— Целое? — едва слышно шепнул он, напряженно глядя на дорогу.

— Она три дня в петле… начала разлагаться… думаю, только поэтому целое, — я рассмеялась и сбито заскулила сжимаясь на сидении.

Эмин резко свернул в сторону обочины, едва не спровоцировав аварию. Остановил машину и рванул меня на себя, вдавливая мое лицо себе в плечо и крепко обнимая за плечи. Я чувствовала, как у него так же учащенно бьется сердце и старалась унять дрожь в теле.

Не знаю, сколько мы так просидели.

Ткань его свитера на плече намокла от моих дурацких бессмысленных слез. Осталось самое важное. Самые нужное. Ради чего я и начала рассказывать.

— Эмин… — сипло, глухо, совсем не своим голосом начала я, сжав ледяными пальцами ткань на его груди. — Это… их не задушили…. Это паноптикум. И у тебя такой же. Только под тоннами бабла и пафоса. А уроды те же.