Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Чувство свободы не возвращалось. Ветер долго продержался – ночь, и утро, и даже часть дня – но так тоскливо, так одиноко стало ему, что он сначала яростно размолотил холодную гору, чуть не развалившись сам от усердия, а потом помчался к замку, ускорившись так, будто действительно мог развеяться.

* * *Женщину он увидел у замка – она шла по высокой траве, одетая в легкое платье, и что-то говорила, прижимая к уху черную коробочку и улыбаясь кому-то невидимому. Трава касалась ее ног, колен – и вдруг промелькнули в его сознании пшеничное поле у синих гор, похожее платье, ощущение ее кожи и губ.

Ветер взвыл, и завертелся, заметался опять, касаясь ее с нежностью.

И вспомнил ее имя.

«Марина» – прошептал он, и браслет на ее руке засиял мягким сиянием, впитав часть его силы. Змеи, ползущие мимо, остановились, подняли голову, почуяв его, а женщина замерла, глядя на них, и побледнела, оседая на землю.

«Марина», – выдохнул он, лежащий на хрустальном ложе в большой сокровищнице, и закричал, не желая оставаться здесь, когда женщина была там, без него.

С этого момента он погрузился в мутную дрему, ощущая себя одновременно спящим на прозрачной глыбе и клубящимся снаружи. Теперь он был плотно привязан к телу. Ни соединиться с ним окончательно, ни освободиться не вышло, и Люк завис в мучительной зыбкости. Боль накатывала волнами, и он изгибался, пытаясь уползти от нее, избавиться – казалось, что с него клочьями слезает шкура.

Боль отзывалась на пике ураганом вокруг хрустальной обители, но теперь невозможно было сбежать наружу – только внутрь.

«Марина», – шептал он, и это имя не давало ему уйти в беспамятство, потому что он хотел еще раз увидеть ее.

«Марина», – выдыхал он, когда становилось совсем нетерпимо. В такие моменты его ветер, бушующий снаружи, дотягивался до замка, касался женщины, и Люк почти выныривал из туманного небытия.

«Марина», – твердил он, цепляясь за звук ее имени, потому что только его он помнил и именно оно казалось ключом, который откроет дверь его памяти.

Теперь он хотел, жаждал этого.

«Марина, Марина, Марина», – ее жар оказался милосерднее жалящей родной стихии, и даже краткие касания помогали спалить еще кусок лишней шкуры и уменьшить боль. Женщина ощущалась самым краем сознания, и порой казалось, что с ней происходит что-то плохое, но он не мог ни вырваться, ни помочь. Оставалось только звать.