Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

А вот с недавних пор… Точнее — сразу же после расстрела в лифте, когда операция по внедрению перешла в активную фазу, не покидало Штукина поганое чувство, что система-то на самом деле выплюнула его, сдала… Да, вот такой получился парадокс: де-юре — система оказала ему огромное доверие (но знали об этом всего несколько человек), а де-факто — уволили опера Штукина, и никто на демонстрацию не вышел и голодовку не объявил… И более того, выясняется, что вся эта замечательная система — так сложилось — может лояльнее отнестись к тому, кто убивал его, Валерку, чем к тому, кто захочет отомстить, в том числе и за него, и кто олицетворяет собой самую маленькую часть мира, — систему Юнгерова…

С Юнгеровым и его людьми поговорить откровенно до конца — это, может, и не самоубийство, но сумасшествие — точно.

Кто поверит, что засланный мент вдруг проникся искренней симпатией, чем-то даже похожей на влюбленность?.. И со своими (если еще называть своими сотрудников милиции) тоже не поговоришь по душам — с кем? Кроме Ильюхина, он в контакт может вступать только с начальником СКМ, а тому не до него, да и вообще… Даже если бы была официальная возможность — с кем говорить? Ильюхин — он действительно самый лучший, но даже он не понимает.

Не видит, не чувствует…

После разговора с полковником Штукин утвердился в страшном выводе: Ильюхин — порядочный человек и он не бросит Валерку и не сдаст, но именно как человек, а не как представитель системы. Система-то на Штукина уже давным-давно плюнула. А теперь система снова плюет, но уже не на Валеру, а прямо в душу ему, предлагая помочь посадить человека за то, что он захочет ответить тому, кто его же, Штукина, убить пытался…

Мысли в голове Штукина ходили по кругу и все время упирались в одно и то же.

Плохо было Валерке. Очень плохо и очень одиноко. Он не знал, что ему делать, потому что душа противилась тому, чтобы пакостить Юнгерову и его людям. Так сложилось, и Штукин даже не понял, как именно это произошло, что система Юнгерова стала для него ассоциироваться с понятием «свои».

И эти люди, действительно, готовы были быть своими, а вот он, Штукин, знал, что он для них — чужой.

Для них — чужой, и для родной милицейской системы — тоже, потому что не допускала она у своих такие мысли…

Под утро, уже одурев от алкоголя и сигарет, Валерка даже подумал было — а не рассказать ли Юнгерову все как есть? Но идею эту он тут же отбросил как бесперспективную. Юнгеров, конечно, оценит откровенность, но не более.