Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

– Ладно, стой! – неожиданно резко сказал ему Воронцов. – Похоже, меня одна сволочь разыграла. Это не я ее ищу, я ее никогда не видел.

– Большая сволочь тебя разыграла. Умерла наша Люська.

– Как то есть умерла?

Откуда же здесь могли узнать? Агентство Линдермана исключается – Воронцов успел это проверить, агентство по тутаевскому адресу ничего не сообщало. Консульство в Анталии? Они отдали все бумаги прилетевшему срочно офицеру. Телефона здесь вообще быть не должно. Что же за чертовщина?

– Ты скажи-ка мне лучше, кто это тебя надоумил сюда прийти? – уже спокойнее спросил мужик.

– Ну, знакомый один. Наверное, он и не знал ничего...

– Ага, не знал, – мрачно кивнул мужик. – Люська наша умерла десять лет назад, а он не знал, да? Ты мне скажи только, как эту суку зовут...

* * *На всякий случай Воронцов все-таки сходил на местное кладбище и нашел могилу. «Людмила Волкова, – было написано на деревянной дощечке с покосившимся крестом.

– 1980 – 1996». Портрета на могиле не оказалось. Портрет ему показали до этого в доме на улице Коммунаров. Ничего общего у него с московской Люсей Волковой, конечно, не было.

Как такие дела называются в милиции? «Глухарь» – в смысле глухо, то есть ни следов, ни зацепок, ни намеков. В странной сыскной карьере Александра Воронцова, а еще вернее сказать – в его параллельной жизни, о которой не было ничего известно никому из посторонних, «глухарей» до сих пор еще не было.

Может быть, так все бы и закончилось на этой мертвой точке, так бы ничего и не сдвинулось с места, если бы не чистая случайность. Если бы загадочные приключения не продолжали преследовать несчастного директора модельного агентства, жуликоватого светского сводника Женю Линдермана.

Женя Линдерман тосковал в Каннах. Его не радовали ни Лазурный берег, ни ласковое Средиземное море, ни уютные открытые кафешки на набережной.

Во-первых, срабатывало проклятие полковника. Прав полкан. Деловая репутация Жени Линдермана дала глубокую трещину – его начали сторониться. Пока с ним еще продолжали здороваться, но приветствия эти были холодны как лед. Причем при каждой встрече с давними знакомыми, которые теперь лишь слегка кивали ему, отчетливо слышалось: «Я здороваюсь с тобой, Линдерман, только потому, что я хорошо воспитан. Не более того».