Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Утром, проснувшись в холодном поту, он вдруг подумал: а что, если она умерла? Что, если они ее убили?

Эта мысль вызвала дикую боль, скрутившую внутренности, как скручивают, отжимая, белье. Алиса Панова – странная девушка с необыкновенными глазами и смешными «рожками»… Милая, иногда слишком серьезная, иногда колючая… Она как-то исподволь, незаметно стала очень важной частью его жизни. До этого момента Олег не осознавал, насколько важной. И теперь вдруг оказалось, что одно ее существование в одном пространстве с ним придавало его жизни смысл.

И если ее больше нет…

«Нет! Этого не может быть!» – Олег застонал и сжал ладонями виски. Ему казалось, что голова треснет, как перезрелый плод. И это стало бы лучшим выходом.

Жить без Алисы не имело смысла.

* * *Цирк уехал – профессор на всякий случай отослал труппу подальше, растревоженный последними событиями. Цирк уехал, а предатель-клоун остался. Он лежал на земле, запрокинув к небу бледное и без всяких белил лицо, и под глазами его темнели не наведенные с помощью кисточки и палитры для грима синяки.

Гуттаперчевый пнул его безвольно откинутую руку, сплюнул и пошел прочь. В этом жалком изуродованном теле больше не теплился огонек жизни. Убийца шел и улыбался, поддевал носком кроссовки прелые листья, тронутые изморозью, словно отделанные изящным белым кружевом, и думал о манеже. Карлик даже скучал по нему, но профессор сказал: нужно остаться, верный слуга потребуется хозяину в ближайшее время, а значит, придется потерпеть.

Жаль. Только на манеже, как ни странно, Гуттаперчевый ощущал себя полноценным человеком. Только там он забывал о своем уродстве, о нелюбви и обреченности. Только там у него вырастали крылья, позволяющие легко совершать самые невероятные трюки.

Там, в вышине, на трапециях или тонких летящих качелях он видел счастье. Огни, зажженные на арене, казались ему звездами. А он сам был богом, полновластным хозяином своего царства.

– Не забывай: цирк для тебя не основное. Ты – мои руки и уши, – напоминал хозяин.

Как-то, рассердившись на Гуттаперчевого, он запретил ему выступать целых два месяца. Это было очень тяжелое время, когда тело разламывалось от тоски и боли. С какой же радостью он вернулся! Каким волшебным сиянием встретила его арена, где становилось возможным любое колдовство!..

Занятый воспоминаниями, карлик и сам не заметил, как добрался до клиники.