Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Он изумленно привстал:

– Что случилось, Эмма? Что с тобой?

– Вы сказали, что здесь павильон сна… Вы солгали! Ту девчонку вам прислали совсем не для пения. Здесь занимаются мерзким, грязным развратом…

– Перестаньте, Эмма! – Сикандер придавил ее к дивану своим весом и схватил за руки, чтобы успокоить. – Тут занимаются вовсе не мерзостью, не грязью и не развратом. Но вы правы: я вам солгал. Я назвал это павильоном сна, тогда как в действительности это павильон любви. Мой друг Сайяджи уединяется здесь с одной из жен или наложниц.

Здесь получают удовольствие, здесь остаются наедине и познают плотские радости. Но я оказался в этом месте случайно. Я просто хотел спать. Я приказал Сакараму увести вас и девочку. Вы помните, Эмма, что я вам сказал, когда вы только появились в этой комнате?

Он легонько тряхнул ее, но она не слышала ничего, кроме оглушительных ударов своего сердца.

– Не называйте меня Эммой! Я вам не Эмма. Для вас я – мисс Уайтфилд. А вы есть и останетесь мистером Кингстоном.

– Нет, вы не просто Эмма, не мисс Уайтфилд, не мэм-саиб.

Вы женщина из плоти и крови, чувственное, страстное существо, созданное для любви. Вас должен любить мужчина. Что в этом ужасного? И что вас так шокирует в сценах интимных ласк, изображенных на потолке и на стенах?

– На стенах? – Эмма стала вырываться еще неистовее. – Вы хотите сказать, что на стенах тоже нарисованы мужчины и женщины, занимающиеся друг с другом… ужасными вещами?

Он с мрачной решимостью прижал ее к дивану.

– Да! Да, Эмма.

Только это совсем не ужасно. Они просто дарят друг другу наслаждение, вдохновленные страстью. Вы тоже могли бы поступить так под влиянием вдохновения.

– Нет, нет, я бы не смогла! – воскликнула Эмма, хотя в глубине души сознавала, что очень даже смогла бы. Кингстон был обольстителем, способным побудить ее на порочные, но чудесные действия. Ему было под силу смести все преграды. Именно это и вызывало у нее такой ужас. С ним она теряла контроль над собой. Он будил в ней чувства, которых она никогда раньше не испытывала.

А что будет потом?

Если она отдаст свое сердце, рассудок, тело, душу, волю на милость этого человека, он растопчет ее, уничтожит. Это было так же непреложно, как то, что утром восходит солнце. Он принадлежал к одному миру, она – к другому. Их союз не имел бы будущего. Отдаться страсти значило бы приготовиться к неизбежной боли… Эмма боялась, что не вынесет страданий.

Нет, уж лучше с самого начала обуздать свою страсть.