Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

И тут же получил несколько пуль в ноги."

"– А-а-а! – громко и пронзительно заверещал подранок. – Больно!

– А не хрен ручками дергать! – злобно прошипел я, сокращая дистанцию и тут же ударяя прикладом в голову раненого. – Сказано же было: лежать смирно.

Укроп от удара прикладом шмякнулся о стену и на какое-то мгновение потерял сознание, но тут же очнулся и продолжил сопротивляться, несмотря на полученные ранения.

Я тут же отскочил назад, разрывая дистанцию, чтобы противник не ухватился за меня, и еще раз предупредительно крикнул:

– Не шевелись! Пристрелю!

Снаружи протарахтел пулемет.

Потом рванула граната, но не рядом, а в стороне, потом несколько раз коротко стукнул двумя одиночными автомат.

Украинский военный в спальном мешке даже не думал прекращать сопротивление. Он смог наконец выдернуть одну руку из смотки спального мешка.

Тук-тук!

Мой автомат выплюнул короткую очередь на два патрона. Пули попали укропу в голову, размозжив череп. Сочная плюха кровавого месива выплеснула содержимое черепной коробки из затылка украинского бойца на стену за его спиной.

Кроваво-бурые ошметки, состоящие из крови, мозга и кусочков кости, стекали по серебристой поверхности теплоизоляционного полотна, резко контрастируя с ним по цвету.

Надо отдать должное укропу, он бился до последнего, не желая сдаваться в плен. Отчаянный вояка! В руке, которую он все-таки успел вытащить из плена спального мешка, был зажат пистолет Макарова. Зуб даю, что именно он и был старшим на этой позиции. Чаще всего пистолет – это не просто личное оружие, а символ власти командира.

Я внимательно осмотрел трупы поверженных солдат, чтобы убедиться в том, что все они «пригорюнились». А то, знаете ли, бывали прецеденты, когда с виду совершенно мертвые солдаты вдруг приходили в себя и творили всякие пакости вроде подрыва гранат или стрельбы в спину тем, кто поленился или побрезговал убедиться, что они действительно задвухсотились.

Вид расстрелянных мной врагов не вызвал никаких эмоций – ни положительных, ни отрицательных.

Никаких! Я не испытывал радости и удовольствия от убийства других людей, пусть они и были моими врагами, но и горя и угрызений совести тоже не испытывал. Это война, они враги, их надо убивать. Все просто. На моем месте каждый из лежащих сейчас мертвыми укропов при жизни сделал бы то же самое со мной или любым другим российским военным.

Мы убивали их, они убивали нас. На войне всегда так. Это просто такая работа – убивать врагов.