Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

До сих пор ощущаю ее кожу под ладонями.

До сих пор так и вижу, как она вдыхает этот будоражащий аромат, чуть морщит носик, еще не проснувшись, а после — резко распахивает глаза, в которых горит восхищение, удивление, и, — чистое, неподдельное счастье! Да мне самому этот запах давно уже снится!

Блядь, Мира, — что же ты с нами сделала? И, — главное, — почему? Зачем?

Сказала бы мне еще тогда все бы в глаза, объяснилась бы!"

"Я бы, блядь, — пережил! Пусть тяжело, пусть непросто и не сразу бы принял, — но знал бы, что все кончено, что я оказался тебе не нужен, — ну, или увлеклась, а после поняла, что все прошло! Так нет же, — эта дурацкая записка, эти идиотские буквы о том, что я был лучшим в твоей жизни, — именно они превратили меня в сумасшедшее привидение, которое просто шатается по жизни, но не живет.

И вперед идти не может, потому что не оторвать своего сердца от наших ночей, нашего Побережья, от тебя… И слов этих блядских!

Потому что не поставила ты этой запиской точку, Мира! Нет, не поставила. Только загадку и щемящую боль с обреченной на страдание надеждой.

Поворачиваю в соседний магазин, чуть поколебавшись между коньяком и шампанском, останавливаюсь все-таки на последнем.

Выбираю самую огромную коробку конфет, и, попросив упаковать, выхожу на улицу.

Со вздохом представляю себе, как сейчас буду проходить через шеренгу щебечущих дурочек, придумавших себе, что вот так запросто можно завязать отношения с тем, кто нравится.

Не понимают они — все это их призывное хлопанье ресницами, облизывание губ и подкатывание юбок, чтобы чуть ли не трусики было видно — ни хрена ни на что не влияют.

Миру я увидел впервые без всего этого — тихо сидящую в углу кафешки на Побережье, не накрашенную, без уложенных волос, запухшую от слез, — а все равно сердце пропустило удар и даже остановилось, при первом же взгляде.