Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Жить ему оставалось две минуты.

Три дня олгой-хорхой наблюдал за людьми.

Как они ссорятся, жрут, копошатся в земле, как играют в свои человеческие игры.

Червь зарылся в песок и следил, и запоминал. Иногда он выползал на сцементированные плиты песчаника, и солнце грело свитые кольца. Удивительно, что они ни разу не заметили его.

Ему нравилась самка. Она будила в древнем черве что-то, помимо голода. Вожделение, да. Приток слюны, которой он позволял стекать на камни. Электрические нити плелись вокруг кривящегося мокрого рта.

Хвост нервно колотил о щебень.

Червю нравилось ощущать свое могучее тело, все его витки, даже собственный голод тешил его, ибо голод был сутью силы.

Сами того не зная, люди взяли его в игру. Когда самка мыла себя, когда самец подглядывал за самкой, присутствовал третий, кто созерцал с вершины, перекатываясь от нетерпения и покусывая, покалывая разрядами ядовитое жало хвоста.

Во все века скотоводы боялись олгой-хорхоя, потому что он был ползучим голодом. Но они не ведали, что олгой-хорхой был еще и ползучей похотью.

Эрекцией этой беспредельной пустыни.

Сочащийся смазкой рот причмокивал, и в черных глазах отражалась человеческая стоянка.

Под покровом бури олгой-хорхой спустился с горы, чтобы убить самца и овладеть самкой.

Последние полтора года у Алены было чувство, что она мертва. Мертвее обожаемых зауролофов мужа. И вместо того чтобы закопать, ее кости обмахивают кисточками, ее скелет вырезают из тайника заодно с куском плотной красной глины, заключают в деревянную опалубку, заливают гипсом, монолит тянут на волокушах, и Богдан ласково гладит крышку ящика-гроба, приговаривая:

– Там Аленушка, солнышко мое.

Все вокруг было гробом. Квартира, институт, купе международного вагона, отчалившего от Москвы.

За окнами мельтешили города, менялись пейзажи. Новосибирск, Красноярск, сибирские просторы, Хангайская степь. В межгорной долине примостился Улан-Батор. Святая Гора зеленела лиственницей, на закате небо приобретало лимонный оттенок.

До отъезда за Монгольский Алтай Алена прогулялась по старинным улочкам столицы.

Застывала около заборов и вглядывалась в окна бревенчатых домишек, пытаясь представить, как живут в них люди. Счастливы ли?

В хошанах, дворах, состоящих из аккуратных юрт, молодые мамы укачивали детей.

Привязанность мужа раздирала рыболовными крючьями, она больше не помнила – не собиралась помнить! – что любила его когда-то.

Он нагло лгал. Не единожды он писал – да, лично писал, а не подписывал – доносы.