Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Идут день, идут два… А потом ночью, когда молодой-то спит крепко, матерый ему горло перережет… да с того всю дорогу и кормится потом… Человечинка-то, говорят, дюже вкусная…

Он снова умолк. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Каннибализм как способ выживания? Как-то не вдохновляет!

— Так-то, сударик да соколик, — подытожил Фомич, так и не взглянув на меня. — Тут друг на друга волком глядят, тока и думают, как бы ближнего своего на… обмануть да чего урвать. Выживает сильнейший. Или хитрейший. Или подлейший.

Повисло тяжелое молчание.

Глядя искоса на смоляную, с проседью бороду старого варнака, на его спокойное, почти безмятежное лицо, я невольно подумал: интересно, а какой способ продовольствования выбрал тогда хитрожопый Викентий Фомич, когда десять лет назад рвал когти с нерчинского завода?

Глава 17

Через несколько дней нас поставили работать на «выморозку». Увлекательнейшее занятие! Большая часть золотоносного грунта, как оказалось, покоилась на дне какого-то безымянного ручья, видимо, решив, что там ему самое место.

Летом, как мне поведали старожилы, счастливые арестанты работали здесь по пояс в ледяной воде, наслаждаясь освежающей прохладой и живописными видами окружающей природы. Зимой же, чтобы добраться до заветного золотишка, приходилось заниматься фигурным катанием наоборот — «вымораживать» воду.

Технология этого действа проста, как мычание: сначала кайлом и ломом вырубали лед почти до самой воды, стараясь не пробить его насквозь: иначе — здравствуй, незапланированное окунание в купель.

Холода стояли лютые, лед нарастал толстый, так что за раз удавалось углубиться где-то на двадцать сантиметров, а то и на полметра. Потом эту дыру, заткнув щели тряпками и корой, оставляли на одну-две ночи. За это время вода под тонким слоем льда замерзала, и утром процедуру повторяли. И так раз пять-шесть — пока наконец не доскребались до галечного дна ручья. Вот тут-то и начиналось настоящее веселье — добыча грунта. Она же «выработка». Она же «выемка».

Почва на дне оказалась каменистой, плотной, а за ночь она еще и смерзалась — кайло отскакивало, руки отваливались.

Ежедневный урок — кубическая сажень «песков» на артель — становился все более труднодостижимым, как коммунизм. А за неисполнение здесь полагался один аргумент — плети. Или розги. Разнообразие наказаний радовало.

Каждый вечер в бараке только и разговоров было, что о «педагогических мерах»:

— Вчерась Фрол-то Парамоныч троих засек на раскомандировке. С Верхней тюрьмы ребята.