Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Ссыльные повстанцы роднились с дхарами — дхары–то поляков в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году как братьев приняли… Об этом даже передача как–то была… По радио…

Тут из магазина снова донесся зов:

— Таня!

— Извините, — сказала Татьяна.

Сигизмунд поднялся, взял Лантхильду под руку и вытолкал из кабинета. Навстречу уже пер новый клиент — с отстраненной благожелательной улыбочкой нес брюхо какой–то «новый русский». Из не очень крупных.

Пока делались очки, Сигизмунд повел Лантхильду в кафе, благо рядом. Кофе с мороженым употреблять.

К кофе Лантхильда отнеслась вполне адекватно. Успела пристраститься. По просьбе Сигизмунда, сахара ей положили в два раза больше, чем в обычную порцию.

Мороженое девку изумило. Видать, туговато в тайге с мороженым. Впрочем, чего удивительного. Все деньги наверняка сходу пропиваются.

Поковыряла розовые и коричневые шарики ложечкой. Попробовала. Сказала:

— Иис…

— Айс криим, — подсказал Сигизмунд по–английски.

— Нии. Иис йах снэвс…

— Это тебе, девка, не сугробы жевать.

Это мороженое. Мо–ро–же–ное.

— Иис, — тянула свое девка.

Тут Сигизмунд поймал маслянистые взгляды каких–то кавказцев, устремленные на Лантхильду. Нордичность девкина их манит. Своих баб у них, что ли, мало?

По счастью, эпизод с кавказцами ни во что не вылился, потому что был оборван совершенно дикой выходкой Лантхильды.

В кафе вошла семейная пара. Оба — явно околопенсионного возраста. Предки этих супругов, а может, и они сами в детстве, ездили на оленях по тундре. Это было видно сразу.

Но они долго жили в Питере, между собой говорили по–русски и ничем в толпе не выделялись. Разве что чертами лица — широкими скулами, узкими глазами. Да еще неизбывной приверженностью к пышным меховым шапкам.

Они взяли себе кофе и сели за соседний столик. Начали о чем–то разговаривать.

Глядя на эту симпатичную пожилую пару, Сигизмунд втайне раскаивался, что возвел напраслину на целый народ и вешал Татьяне на уши лапшу, повествуя об озверевших от падения метеорита и вконец оманчжурившихся тунгусах.

От раздумий Сигизмунда оторвала девка. Под столом она вцепилась в его руку. Он поднял на нее глаза — она побелела, как сметана. Даже губы стали серые. Плохо ей, что ли?

— Ты чего? — спросил он.

Девка не отвечала. В ужасе косила глазом на мирных пенсионеров. Потом сползла со стула и на полусогнутых ногах, тихо–тихо, двинулась к выходу. Брошенный Сигизмунд вскочил и побежал за ней. Успел услышать еще, как кавказцы что–то сказали в спину — явно обидное — и заржали.