Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Три месяца жизни в лагере центра «Шамиль», ежедневные долгие тренировки и общение — пусть не всегда дружелюбное, жесткое, на принципах роковой необходимости — сделали свое дело. Сломалась и осыпалась разделяющая Грязева и курсантов незримая стена, умерилась неприязнь, пригасла ненависть. Что бы ни было, по какую бы сторону баррикад ни стояли они, а человеческие взаимоотношения могли сводить и сближать даже врагов, потому что жизнь сама по себе вещь мудрая и пластичная, в отличие от идеологии и ориентированного на нее сознания.

Постепенно Саня в каждом рассмотрел человека — хорошего, плохого ли, но человека со всеми присущими ему качествами. Внешне он не менял своего отношения к «гладиаторам», выжимал из них сок и соль, отрабатывая выживаемость в особых условиях, откровенно мучил, выдерживал сутками на леднике в горах и на солнцепеке в долинах, ел сам и заставлял их есть траву, кору деревьев, учил уходить от погони и догонять, прыгать с парашютом на бреющем полете, обращаться с химическим и бактериологическим оружием — все по полной программе «Молнии».

Нет, он никого из них откровенно не жалел, но понимал каждого: как ему тяжело, как дрожат мышцы от напряжения, душа от страха, губы и руки от злости. Во имя чего бы они ни мучились — они все равно терпели страдания, испытывали пограничные чувства между жизнью и смертью. И в высшем проявлении этих чувств сотрясались все их земные устремления; в эти критические моменты они как бы очищались, и не сотвори никто из них зла — каждый имел шанс остаться человеком, которого муки научили жить.

Это были всего только мгновения, краткие периоды их непорочного существования, впоследствии всякий раз сметаемые земным практическим разумом. Но они еще были, и потому в душе Грязева рождались чувства, отдаленно напоминающие сострадание. Разбойник Варрава стал святым лишь оттого, что принял муки свои — на Голгофе рядом с Христом, поскольку мучаются все одинаково: и Господь, и душегуб…

Свое отношение еще можно было понять, но что чувствовали они, «гладиаторы», глядя на инструктора? Грязев заметил, уловил момент, когда в какой-то степени покорил курсантов, заставил, вынудил их уважать себя лишь за то, что умел делать вещи, которые пока оставались недоступными для начинающих диверсантов.

Случилось это сразу же после первого марш-броска — испытательного во всех отношениях.