Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Чиновник вдруг замер, вгляделся в лицо моего помощника, и на его губах появилась странная, кривая ухмылка. Он тяжело дышал. И вдруг, прежде чем охрана успела его оттащить, он прохрипел, глядя прямо в глаза моему человеку:

— Передай своему… Смирнову… Это все попусту… В Стокгольме… один черт… уже все знают…

После этих слов он как-то странно закашлялся, схватился за сердце и мешком осел на пол. Прибежавший лекарь только руками развел: помер. «Сердечный приступ», — заключил он. Брюс, осмотрев тело, лишь хмыкнул: «Или очень вовремя принятый яд».

Последнее маловероятно, так как ничего не нашли.

Слова этого подыхающего предателя никак не выходили из головы. Что знают? Насколько глубоко шведы запустили свои щупальца? И не была ли наша нынешняя «победа» короткой передышкой перед еще более серьезными проблемами?

Допрос Марии Гамильтон — это, скажу я вам, было то еще испытание. Морально было тяжело. Брюс настоял, чтобы я присутствовал.

— Пусть видит, Петр Алексеич, с кем дело имеем, — проговорил он стальным голосом.

— Иногда не мешает заглянуть в самую что ни на есть преисподнюю, чтобы лучше понимать природу зла.

И он оказался прав. Я заглянул. И то, что я там увидел, заставило бы содрогнуться даже видавшего виды циника, не то что меня, человека, вроде как привыкшего к жестокостям войны и подковерных игр.

Гамильтон сидела напротив нас в крохотной, сырой камере Преображенского приказа. Без своей обычной боевой раскраски, в простом темном платье, она выглядела полностью раздавленной. Но даже в таком виде в ней оставалось что-то от той хищной красоты, которая так долго морочила головы многим, включая, чего уж греха таить, и меня самого.

Она говорила много, путано, перескакивая с одного на другое, то заливаясь слезами, то впадая в какой-то истерический хохот. Брюс вел допрос хитро — не давил, не угрожал, лишь изредка вставлял наводящие вопросы, аккуратно направляя ее сумбурный поток сознания в нужное русло.

И она все выкладывала про свою шпионскую деятельность, про связи со Штальбергом, передачу секретов, деньги, которые получала от шведов.

Это было предсказуемо, улики против нее были железобетонные. Но потом она начала рассказывать про свою личную жизнь. И вот тут передо мной реально разверзлась бездна порока, цинизма и какого-то запредельного человеческого падения.

Она трепалась о своих бесчисленных любовниках, среди которых были и весьма важные шишки при дворе. Рассказывала, как использовала их, чтобы выудить нужные сведения или протащить свои интересы.