Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Бев продолжала плакать, но тихо, беззвучно. Если она разрыдается, как говорит отец: «Ну вот, заныла девочка», — он может приняться за нее не на шутку. Эл Марш всю жизнь прожил в Дерри и часто, отвечая на вопросы, а иногда и сам откровенничая, говорил, что хочет, чтобы его похоронили здесь, в родном городке, дай Бог, на сто десятом году. «А почему мне должно быть отказано в вечной жизни, — сказал он как-то парикмахеру Роджеру Орлету, у которого стригся регулярно раз в месяц. — У меня ведь пороков нет».

— Ну, жду твоего объяснения, — произнес он. — Побыстрее, я жду.

— Там была… — Бев попыталась сглотнуть, но стало больно, в горле пересохло. — Там был паук. Он выполз из отверстия раковины, и я… Кажется, он опять туда заполз.

— А! — слегка улыбнулся он, как будто довольный ее объяснением. — Паук, говоришь? Ах, черт! Ты бы сказала мне сразу, Беверли. Я бы тебя не стал бить. Все девчонки боятся пауков! Что же ты сразу мне не сказала!

Он нагнулся над раковиной, а Бев прикусила губу, с языка чуть не сорвалось предостережение, но какой-то внутренний голос, который едва ли принадлежал ей, Бев, — несомненно, это был голос самого дьявола, — стал нашептывать: «Пусть оно, это существо, заберет его к себе.

Пусть оно его туда затянет. Скатертью дорога».

Бев в ужасе содрогнулась от этого голоса. Допустить, чтобы подобная мысль оставалась в ее сознании хотя бы на мгновение, значит обречь себя на адские муки, на проклятие."

"Отец заглянул краем глаза в отверстие.

Пальцы сжимали край раковины, хлюпали в крови. Беверли изо всех сил перебарывала тошноту. Живот, в том месте, где отец ударил ее, ныл от боли.

— Ничего не вижу, — проворчал он. — Здесь дома старые, Бев. Трубы широкие, понимаешь. Когда я учился в средней школе, мы, бывало, часто подкладывали в унитазы дохлых крыс. Девчонки с ума сходили. — Он весело засмеялся, подумав: чего только не померещится этим бабам. — Особенно когда прибывала вода в Кендускиге.

А как ввели эту новую канализацию, живности в трубах стало меньше.

Он обнял дочь за плечи и прижал к себе.

— Ты вот что. Иди спать и выкинь из головы эту ерунду. Понятно?

Бев почувствовала любовь к отцу. «Я бью тебя только за дело, Беверли. Просто так никогда не ударю», — сказал он ей как-то, когда Бев стала кричать, что он побил ее ни за что. И, разумеется, он не лукавил: он действительно был способен на нежные чувства.