Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Это все очень необычно, Егор Андреевич, — очень серьёзно ответил кузнец, и в его голосе чувствовалась не просто задумчивость, а какая-то внутренняя борьба, словно он пытался примирить в себе два противоречивых начала. Я повернулся и посмотрел на него — не мельком, а внимательно. Решил не ходить вокруг да около."

"— Что, Савелий Кузьмич, не знаете, как обо всем этом, что увидели, Ивану Дмитриевичу доложить? — спросил я напрямик, без обиняков.

Эти слова подействовали как удар кнута. Кузнец аж встрепенулся и удивлённо посмотрел на меня, словно я прочитал его самые сокровенные мысли.

В его глазах промелькнул испуг, сменившийся смущением, а потом и каким-то странным облегчением — будто тяжелая ноша, которую он нес в себе, стала вдруг легче от того, что ее существование перестало быть тайной.

— Егор Андреевич, да я… — начал он и тут же запнулся, словно язык отказывался складывать слова в предложения. — Я же не… То есть…

Савелий Кузьмич даже покраснел слегка.

А потом его плечи как-то сразу осунулись, словно невидимая рука сняла с них напряжение, державшее их прямо, и он, посмотрев мне прямо в глаза — открыто, без увёрток, — сокрушённо сказал:

— Да не знаю уж. Больно у вас все правильно. Да, и вижу, что крестьяне работают не из-под палки, а за правду.

В этих словах была не просто констатация увиденного, но и целый мир внутренних противоречий человека, который всю жизнь служил одному господину и вдруг увидел, что возможен иной порядок вещей — и этот порядок не приводит к хаосу и разрухе, а наоборот, создает что-то новое, жизнеспособное и правильное.

— Я тут перекинулся словами с мужиками, — продолжил он, и слова теперь лились свободно, будто прорвалась плотина, сдерживавшая их, — они чуть ли не молятся на вас, Егор Андреевич. Вы, говорят, как пришли, так все стало по-другому. Они за долгие годы не боятся зиму встречать, потому что знают, что переживут, и никто не околеет, и весной лебеду не придётся жрать.

Он выпалил все это на одном дыхании, и в его словах слышалось не просто удивление, но и какая-то затаенная зависть — не злобная, а светлая.

А потом, немного помолчав, он продолжил, и голос его стал тише, словно он боялся, что кто-то может подслушать:

— А как вы догадались, что Иван Дмитриевич наказывал разнюхать все у вас тут?

В этом вопросе было столько искреннего удивления, что я не смог сдержать легкой улыбки.